Я держусь за мотню брюк Семушкина и думаю: «Вот и все, вот тебе и военная романтика». Подюков вздрагивает всем телом, ожидая неминуемой гибели, и с силой буравит меня головой. Вихрь, сопровождающий падение этой необыкновенной штуковины, жутким холодком проносится над нами.

И когда мы отсчитывали последние секунды земного существования, в десятке метров от нашей воронки что-то сильно звякнуло и с дребезжанием покатилось по земле.

— Замедленного действия, — пискнул Семушкин, и я почувствовал удушье, словно упавшая бомба была начинена газами.

Однако разрыва не последовало. Мало-помалу мы освободились из тисков страха и высунули головы из наших убежищ. По-прежнему завывали сирены и фугаски, по-прежнему грохотали разрывы, но того оглушительного посвиста уже не было слышно.

Семушкин первый отваживается выглянуть из воронки. Мы не отстаем от него и, точно утята, вытягиваем шеи.

Из соседних воронок и окопчиков высовываются головы наших товарищей.

Перед нами лежит обыкновенная металлическая бочка со множеством дыр по бокам и в днище.

— Гляди ж ты, бочка! — обрадованно говорит наш старшой.

— Эмтээсовская бочка, — подтверждаю я.

— Митрий, бочка-а! Бочка-а! Ха-ха-ха! И дырья понаделаны. Скажи ж ты, вот… — дядя Никита вворачивает крепкое словцо. — А я-то думал… Ну, не отпетый ли народ эти немцы?!

Я вскидываю свой карабин и стреляю в пикирующего «юнкерса».

Семушкин огромным кулачищем грозит в сторону бомбардировщика. Еще раз мы меняем укрытие. На этот раз у нас настоящие окопы, неизвестно кем вырытые. Их маскируют заросли шиповника и боярышника.

Рядом с нами в таких же окопах сидят командир нашей роты Федосов и его связной Журавский.

— Ну как? — спрашивает нас Федосов.

— Держимся, — отвечает дядя Никита.

— Перегудова и Берестнева накрыло, — сообщает лейтенант.